23:41 

уезжаю, други! косить дрова пора!

00:02 

в полуладах с собою, в неполадках с людьми

замечено: вся моя тяга к общению с людьми внутри меня самой стала напоминать засаду паука на муху (дурацкий пример). и вот сижу я в засаде, молчу, жду, потому что осторожная, потому что недоверчивая, потому что много еще чего. позорно. замкнулась, спряталась. ужинаю одиночеством, долго перевариваю: пищеварение плохое. придет врач, снова пропишет пилюли крахмальные. да и не помогают они не потому, что не помогают, а потому, что гордыней фильтруются, не позволяют внять.
с чего вдруг такое тщеславие?
зачем я? кому я?
я насекомый...

00:10 

безумие - слепое ремесло, как тапки шить, или писать стрихи к кончине, где вечно сведены: срамное любопытсво боли, застенчивая наглость горя и площедной позор обид.

18:13 



17:28 

оскал откинув вбок, небережливо и злорадно, подожгла в ванной бумажный дневник и стихи - долой интеллектуальную импотенцию.
свергнуть бы всех царей в голове, послать на хуй всех богов и встать на колени перед тобой... очень захотелось... сейчас, пока трон не занят новыми царьками.
редкий случай, пользуйся.

17:17 

лиловые подтеки на телах растений, откликающихся лживо на штрихи.
есть подписи курсивом:
люби, люби меня скотина.
лоб, желтизной играющий с песком, вопит об амнезии,
и легкие - две обездымлееные рыбы, хотят курить и клятвы нарушать.
и дешев стон растений, когда язык дополз до тишины,
заговорить берется кровь...
заговорить, заколдовать, заворожить.
обнять и обезвредить.

02:00 

а глаза у меня бесцветные. бежевые.

01:26 

институтские анахронизмы

стибрено мною и Ольгой из коридора родного института.

01:02 

я еще вспоминаю того старика. его считали чокнутым. он жил со старухой - не женой, в полуподвале 2-х этажного особняка - когда-то бывшим его владением. их земляной пол всегда дышал на меня теплой испариной хлеба. было всегда сыро, на сухом пригорке кухонного стола стояли фотокарточки ленина и сталина - почему-то медальной, нежного овала формы. я тогда спрашивала: это ваши родители? почему-то ленин мне казался исключительно женственным, теплым, мягким - типичный образ мамы.

пока старик жил, все время менял обрамление карточек. потом как-то перетянул овалы наискосок черной траурной лентой, как прикрывают вытекший глаз, и оставил заботу.

еще он выходил во двор и садился на скамейку под нашим виноградником. он смотрел на кусты никогда не вызревавшей малины, которую мы, дети, все-таки съедали, нюхал коричневый порошок, чихал навыворот, а потом курил. пол города знало о том, что он скоро умрет. он всем рассказыл об этом на протяжении семи лет.

в мои четырнадцать я спросила его, зачем он это делает, так долго заставляет всех себя жалеть. ответил не задумываясь: чтоб сказали "ну наконец-то, сдержал обещание".

я тоже не прошла это испытание. вынужденность кого-то жалеть, кому-то сочувствовать рождает море гнева, тем более смерть эта казалась условностью.

а дед смотрел на нас, морщил нос, отчего его очки задвигались вверх на переносицу.

смешной, добрый, по-прежнему много плачущий, снился мне недавно. раньше он давал нам по 15 копеек со своей ветеранской пенсии на мороженое. теперь мне не хватало 15 рублей на сигареты.

11:54 

стоит только начать, и уже невозможно не кончить.

00:39 

появилось новое понятие: интерактивная груша.
ты - ей, она - тебе.
способствует развитию навыка уворачивания от ударов судьбы.

20:31 

канализации/неземные цивилизации/свет на дне трубы

20:29 

отчет о сухаревских провалах позже...

03:02 

вслед за сероглазым полетом ворон,
еще быстрее в окно летел вторник.
воргался.
вторил.

03:02 

о чуваке

чувак... он проснулся. живот его был расколот. нежная опрелость краев раны была похожа на мыльные детские пузыри.
больничные, в майской банной испарине, простыни не могли быть чисты - они были короткими как детские пеленки.
пистолет лежал под подушкой, но взять его, то есть проснуться, было невозможно.
- какое легкомысие, - думал он, - и трогал сдобную мякоть раны, трогал розовую мякоть пены. такую же, как ему доводилось видеть на лицах, изуродованных бешенством.
пистолет был здесь, сбоку, подмышкой, но дотянуться до него, то есть проснуться, было невозможно.
горел ночник. медленно в густоте городского парка проступали замыслы рассвета.
обнажилась посуда.
стакан все так же под постелью.
просыпалась бухгалтерская дотошливая вера обреченных.
- какое легкомыслие, - думал он, - сдать пистолет! не иметь в нужный момент под рукой. как же я так?
чувак выздоравливал...

22:24 

вчера ночю написала стих.
утром пришло понимание, что все это говно.

22:21 

я дарю вам обалделые улыбки, собирая все камни, брошенные в меня.
из них не построить дом, ими не вымостить дорогу.
их можно глотать, запивая гретой водкой с перцем.
и снова, снова обалдело улыбаться.
наивные.
вы думали я буду готовить отдарки?
а они уже рассыпались прямо в руках,
непоправимо, безнадежно, мелко.



22:46 

разумное, доброе, вечное...
если найду все это в себе, непременно подарю вам.

18:26 

опята.

"обьект негуманного воздействия. оптимизации не подлежит, - сообщил голос под черной тряпкой. - применяйте штатные средства воздействия на представителей дикой флоры-фауны".
в руке К. прявился золотистый шарик, он легко перепрыгнул на зверя.
волк фыркнул и, дружелюбно просматривая маленькими светлыми глазами, улегся. образовавшийся в его голове кибер-интерфейс ждал команд.
К. посмотрела вверх - меняя очертания, на посадку заходил очередной межгалактический объектовоз.
начинался новый рабочий день.

18:00 

"даже бабушке приснилось,
что стоит он у доски,
и не может он на карте
отыскать Москву-реку".

Нефть

главная